"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Полуторачасовой разбор Rule of Rose!
Один из самых красивых старых хорроров, кмк. Сама не играла и не поиграю уже, потому что страшна, но восхищаюсь атмосферой и тем, как построен сюжет. Действительно — "Повелитель мух", только про девочек.
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Потрясающие культурные факты от грузинских коллег.
В Грузии считается, что, если супруги познакомились на похоронах, брак будет прочным и долговечным. И поэтому на похороны ходят, в том числе чтобы познакомиться =) Девушки, например, специально делают макияж и прически. А учитывая, что в некоторых регионах похороны длятся до 7 дней и каждый день в дом покойного заходят по 20–30 человек, шансы на знакомство прям-таки хорошие. Можно, по-соседски, подвязаться помогать — и вперед…
И знаете, мне это жутко нравится. Круто, что к смерти относятся не только как к безнадежности и концу, но и как к началу чего-то нового.
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
"Финик, все мы свободны, и в этом наша уникальность. Ты будешь жить с тем, во что веришь. Если принимаешь жизнь как борьбу, готовься к постоянной борьбе. Если думаешь, что за все в жизни надо платить, будешь платить, причем двойной ценой. Каждый обладает свободой воли – мы сами определяем свою правду и отношение к ней".
"Без пустоты не бывает наполненности, малыш. Научись любить и такие дни, когда все останавливается. Когда не можешь быть сильным, решительным, собранным. Я называю такие дни “канска”, что с фарерского – "может быть". Когда ни на один свой вопрос не можешь ответить определенно – просто молчишь, спишь, ешь или идешь по неприметной улице до тех пор, пока не полегчает. А полегчает обязательно. Самые суровые ливни заканчиваются солнцем".
"Ветер разрушает иллюзии. Одна из них – что в окружающем мире можно чувствовать себя уютно. Ветер не со зла. Направляет нас в себя. "Очнитесь, все в вас. И уют, и страх, и счастье, и отчаянье. Хватит воздвигать замки, прятаться за заборами, обезболивать себя бумажками-деньгами. Живите так, чтобы все не зря. Чтобы каждый из вас не зря".
"Без людей все бессмысленно. Жизнь теряет краски, когда некого любить и некому отдавать. Какие бы высокие стены ни возводил человек вокруг себя, все равно где-то он оставляет место для входной двери. Чтобы встречать, провожать, а порою и самому отправляться на поиски".
Э. Сафавли, "Я хочу домой".
Крохотная, в двести страниц на читалке, книга, которую я осваиваю страниц по двадцать за раз — потому что начинаю хлюпать носом или вообще иду умываться. Сюжета практически нет, это книга-ощущение, книга-размышление на тему понятного: что надо отпускать прошлое, что надо ценить настоящее, что, даже если все рухнуло, нужно собраться и идти дальше. Но написано очень красиво. Действие первой части книги происходит в Азербайджане, поэтому в тексте много национальных словечек, описаний национальной кухни и вот этого всего. Впервые вижу книгу, в которой так много внимания уделяется еде — и в которой еда делает половину атмосферы)
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
На работе все коллеги допрошли Диско Элизиум, поэтому в нашем кубрике теперь только и разговоров, что о Ревашоле xD Это классно, на самом деле, вот так иметь общее информационное пространство с живыми людьми — заводить свои внутренние кабинетные мемчики, обмениваться картинками и видюхами. Теперь зашла речь о том, чтобы пройти еще что-нибудь общее, сюжетное и душевное. Надеюсь, получится.
Удивилась тому, как много в игре скрытых проверок. У коллеги, которая играла за сурового физрука-физика, двое панков в тех знаменитых куртках так и не появились (ну, по ее словам).
А еще пыталась понять, что такой Салам Рокки Бхай, с которым один из голосов сравнивает Гарри, и почему мне это имя знакомо. Вспомнила классный трек. Выяснилось, что это отсылка как раз к нему и к фильму "Золотые прииски Колара")
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Всегда хотела принести что-нибудь на Неверембер. И еще со времен работы в "Лабиринте" (2018 год, офигеть) пыталась сделать сонгфик вот на это. Честно таскала по черновикам один абзац с одной сценкой, а как должно выглядеть остальное, искренне не понимала xD
В общем, звезды сошлись, сонгфик написан. Кривоватый, резковатый и наивный, но лучше я его уже не сделаю) Забавно было ощущать, как в последней трети сюжет вильнул в какое-то странное направление. Когда начинала писать, не знала, чем это все закончу, — и персонажи в итоге разобрались с проблемами так, как умеют))
Где (и как) заканчиваются историиИстория Валена, похоже, заканчивается в Кании — среди полей синего и серого льда, среди руин вросшего в снег города без названия. Под аккомпанемент рева Кровавой войны, которая подкатилась еще ближе к наспех разбитому лагерю. Вскоре после череды… событий, расшатавших уверенность тифлинга в своей человеческой части, внушивших ему ужас перед тем, что по его вине может произойти со спутниками. Он по-настоящему просыпается несколько позже, чем открывает глаза, — просыпается от того, что, глядя в лицо той, кого обнимал и согревал все это время, ловит себя на размышлениях о чем-то… исключительно жестоком. Отвратительно жестоком. Приятно жестоком. Мысли эти спокойно и обыденно развиваются в его сознании, от вспышек идей — к четким планам и ярким картинам, наполненным чужим страхом, болью и мазками красного на снегу. Мысли эти изо всех сил пытаются претвориться в жизнь, и пальцы Валена уже поглаживают шею той, кого он поклялся защищать в любом из миров. Благо, через несколько мгновений мучительной борьбы с собой тифлинг разрывает прикосновение, захлебывается от отвращения к своему порыву и — наконец — сдается. После этого он действует очень быстро. Осторожно касается губами лба спящей спутницы, пытаясь сохранить в памяти ее лицо, спрашивая себя, сколько еще он будет ее помнить, — а потом начинает собираться, торопливо и бесшумно. Вален не позволяет себе останавливаться, не позволяет задумываться, зная откуда-то, что сейчас в нем в последний раз сошлись вместе человеческое и демоническое, чувствуя, что его лицо искажает гримаса разочарования и предвкушения. Его горло горит от жажды горько-соленого, а в волосах жутко чешется — там, где сквозь кожу пробились рога. Вален собирается убрать себя подальше от спутников до того, как станет слишком поздно. Вален не желает, чтобы кто-то из них испытывал вину за то, что его придется… остановить. Может, ему хотелось бы уйти незамеченным и, может, так было бы проще для всех, но все-таки Вален не настолько потерял себя, чтобы бросать лагерь без присмотра, — поэтому он даже рад, что за его сборами наблюдает кобольд. Глядит исподлобья темными блестящим глазом, обнимает себя крыльями, чтоб потеплее, тянет когтистые лапы к огню из велокса. Дикен ничего не говорит, хотя точно что-то подозревает: его поза выглядит несколько неуклюжей, как будто кобольд готов в любой момент сорваться и убежать, и на лютню свою он косится так, словно раздумывает, не пора ли шуметь, будить, защищаться. Вален старается не смотреть в его сторону, виновато опускает глаза, — а когда смотрит, то выражение острой кобольдской мордочки кажется ему все более насупленным и печальным. Когда Вален уже оглядывается по сторонам, выбирая дорогу, встряхивая головой, чтобы унять зовущий и подначивающий шум крови в ушах, Дикен прерывает наполненное пониманием молчание и говорит, что Босс будет плакать. Глухо говорит, тихо, обращаясь к своим ботинкам; голос у него совсем не певческий, напоминающий жалкое плаксивое тявканье. И на голове у него — слой канийского снега, который никак не желает таять. Проходя мимо, Вален останавливается, чтобы сбить этот забавный сугроб пальцами, — а потом, еще несколько раз, тем же жестом, то ли ободряет кобольда, а то ли просит прощения. Присматривать за Босс тоже просит. Оберегать, помогать и довести до финала их путешествия, раз уж у самого Валена это не получилось. Дикен отворачивается, выкручивается и часто моргает, чтобы не замерзали глаза.
История Босс, похоже, заканчивается там, где заканчивается история Валена, — в конце концов, между ними образовались связи куда более прочные, чем можно было представить при первой встрече. Разрывать их оказывается еще тяжелее, чем, ну, налаживать. И только больней от того, что происходит все не одним страшным моментом, а в течение многих дней: читается в настроениях и невысказываемой обреченности, становится все более ясным с каждым шагом по обледеневшим дорогам Кании. Босс просыпается, стуча зубами от холода, с ощущением невнятной, болезненной потери и пустоты — и понимает все сразу же по виновато-испуганному взгляду Дикена. Тот, согревая дыханием сухой нелипнущий снег, делает вокруг себя пирамидки из снежных шаров, вкладывая в них, вероятно, что-то про печаль и про память. Босс наблюдает за его занятием, не задавая вопросов, просто стоит и стоит посреди опустевшего лагеря с бессильно повисшими руками и подбородком, прижатым к воротнику. А потом уходит подальше — чтобы справиться с собой и не напугать Дикена, чтобы не наговорить ему чего-то такого, о чем потом будет жалеть. Кто-то опять пожертвовал собой, чтобы ее приключение продолжалось. Именно тогда, когда воспоминания о прошлой потере, до сих пор отдающие пустынной горечью на языке, слегка отдалились и стали уже не настолько болезненны. Именно тогда, когда она уже почти что простила себя, позволила себе сблизиться, и опереться, и привязаться. Вот так, со спины, она похожа на статую — такая же прямая и неподвижная, несмотря на пронизывающий канийский ветер, который набрасывает на ее плечи и волосы снежные хлопья. Ветер приносит еще и звуки: приглушенный вой чего-то нечеловеческого, вопли ярости, отдаленный грохот сражения. Они намекают, что лагерь нужно спешно сворачивать и уходить, потому что поля Кровавой войны снова сдвинулись, — но все это, кажется, не беспокоит Избранную подземного города, которого больше нет. Не в силах больше стоять, она опускается на колени, обнимает себя руками, сжимается в темный-на-белом ком — то ли сберегая остатки тепла, а то ли сражаясь с поднимающимися изнутри слабостью и тоской. У нее снова не получилось ни остановить, ни помочь. Теперь она напоминает те ледяные фигуры, которые щедро разбросаны по дорогам Кании. Это фигуры самых разных существ, промерзших насквозь, покрытых коркой льда и снега; разглядывая их, не выйдет точно определить ни расу, ни возраст, но поза у них у всех будет одна. Поза глубочайшего отчаяния и безнадежности, поза, которая показывает, что Кания наконец поглотила тебя, раздавила тебя, и теперь тебе не важны ни твоя миссия, ни даже ты сам. Пусть всего на один миг — его будет достаточно, чтобы допустить холод к сердцу, надломиться и уже никогда не отправиться дальше. А Босс как раз этим и занимается — надламывается. И кольцо Спящего уже готово соскользнуть с ее руки.
История Дикена, похоже, заканчивается там, где заканчивается история Босс. Ну, так ему, во всяком случае, кажется, когда он смотрит на Босс — неподвижную и всю какую-то неживую (если можно стать еще более неживым в том месте, где они оказались). Словно лишившись какой-то внутренней опоры, она сжалась в ком настолько крохотный и жалкий, что Дикен теперь стал ростом выше нее. Она не реагирует ни на его нерешительные топтания рядом, ни на умоляющие оклики; не встает, когда он пытается тянуть ее за руку, не обижается, когда ненароком дергает за прядь волос. Ее глаза остаются закрытыми, а на ресницах и в уголках глаз намерзает лед; Дикен почему-то вспоминает эльфийскую леди из Города потерянных душ и с ужасом думает, что не настолько силен в пантомиме, как ее звероподобный спутник. Вряд ли у него получится привести кого-нибудь, чтобы расколдовать, разморозить Босс. Вряд ли в этих местах пройдет еще какой-нибудь великий герой — а на помощь обычных обитателей Кании в таком деле полагаться не приходится. История Дикена, похоже, заканчивается раньше, чем он рассчитывал, — потому что, как хороший летописец и хороший друг, он не будет спасаться сам. Дикен собирается оставаться с Босс, сколько сможет, даже если в конце концов их обоих снесет ревом Кровавой войны — к которому к тому моменту наверняка добавится еще один голос. (Думать об этом Дикену грустно до слез, но слезы сразу же замерзают, поэтому он старается грустить без них — полезный навык, усвоенный им еще в пещерах Тимофаррара.) Оставив попытки растормошить Босс, он деловито притаскивает из лагеря пару одеял: одно кидает на снег, а другое набрасывает на Босс, чтобы прикрыть ту от ветра. В ее неподвижности и безмолвии он видит негласное одобрение своих действий и, посчитав, что она не против его компании, усаживается рядом. Как автор уже почти что двух книг — вторая из них, правда, вряд ли найдет читателей, — Дикен не то чтобы слишком недоволен финалом своей истории. В конце концов, она была захватывающей и напряженной, с неожиданными поворотами вроде вполне себе героической гибели, с обретением друзей, которые раньше были просто язвительными союзниками, и со множеством встреченных необычных существ. В его истории были безумные двойники, предающие в самый важный момент дроу-матроны и таинственные артефакты, найденные в приключениях более ранних, но не менее важных. Это больше, чем когда-либо выпадало на долю кобольдов, и наполненный трагизмом финал в таком случае почти ничего не портит. Однако, как автор, Дикен не может не относиться к своей истории критически — и поэтому с горечью признает, что пара изъянов в ней все-таки есть. Где это видано, чтобы герои бросали приключение на половине пути? Просто сдавались и опускали руки в бессилии, сразившись до этого с толпами монстров? Забывали обо всем и бросали все, когда от них зависит настолько многое? А уж чье-то самопожертвование тем более не может оказаться напрасным; при мысли об этом Дикен позволяет себе расчувствоваться и тихонько взвыть от тоски и разочарования, не обращая внимания ни на Босс, ни на что другое. Потому что… Потому что хорошие истории так не заканчиваются.
Хорошие истории, за которые потом не будет мучительно стыдно перед читателями, должны заканчиваться так, чтобы внутри оставалось что-нибудь… ну, согревающее. Что-то, ради чего историю когда-нибудь перечитают опять, что-то, что поможет тебе или еще кому-нибудь продержаться завтра и послезавтра. На самом-то деле Дикен не имеет ничего против драм — просто не хочет, чтобы их с Босс история превратилась во что-то слезливое, нагоняющее уныние. Истории должны заканчиваться, ну, круто, — иначе какой вообще смысл их сочинять? Поэтому Дикен рассказывает другую историю. Больше для себя, чем для Босс, — честно говоря, на нее, бессловесную, неподвижную, погруженную в свое горе, он даже не смотрит. Дикен помнит ее как сильную и отважную девушку, какой она всегда была и какой будет жить в его сердце, поэтому и историю рассказывает про прежнюю Босс. Про то, как благодаря воспоминаниям, которые не должны исчезнуть ни в коем случае, благодаря упрямству и капельке злости ей удается собраться, встать и отправиться дальше к цели всего их жутко эпичного путешествия. И, в конце концов, пройдя через местности еще более странные и пугающие, чем прежде, — достичь этой цели, найти и освободить таинственную Знающую Имен. Все, чем может сейчас заниматься Дикен, это болтать да разглядывать бегущие по канийскому небу угрожающе-серые тучи; ему совершенно не к чему приложить свое воображение, некуда деть растерянность и печаль, — и поэтому дальше он позволяет себе от души помечтать. Перекрикивая завывания ветра и гул далекого сражения, Дикен вплетает в свою историю еще парочку Истинных имен, не только то, за которым они с Босс отправились изначально. Он горячо и уверенно описывает силу таких имен, позволяющих отыскать потерянное, куда бы оно ни делось; он говорит о воссоединении, в которое никто даже не верил, и об освобождении от половины души, которая всегда приносила больше проблем, чем пользы. Дикен рассказывает о триумфальном возвращении в Город потерянных душ: о начальнике ледоломни Грууле, который начнет осторожно подбирать слова и с непривычки спотыкаться на каждом, и о Жнеце, который с удовольствием склонит голову, открывая для своих гостей путь домой. Слегка задыхаясь от волнения и восторга, Дикен рассказывает о почти разрушенном Уотердипе, падении Мефистофеля и чествовании героев, которые появятся из ниоткуда и спасут всех в самый последний момент. Пожалуй, на этом его историю можно было бы и закончить, но Дикена несет дальше, к долгим приключениям под солнцем поверхности, наполненным победами и опасностью — куда без нее…
Он замолкает, только когда начинает хрипеть, замолкает резко, на полуслове, громко и испуганно щелкнув зубами. Потому что увлекается своим рассказом настолько, что начинает искренне верить в него, — а потом как-то вдруг понимает, что на самом деле это были только слова. Никто и ни с кем не встретится, не победит, не вернется домой. Отличную историю Дикена никто не сможет прожить, она застынет во льдах, так и не прозвучав по-настоящему. И тогда он начинает понимать Босс. Дикену просто становится… все равно. Дикен тоже сворачивается в жалкий и темный-на-белом ком, подтягивает к себе хвост, накрывает себя, как одеялом, красными и все еще теплыми крыльями. Его окутывает ощущение тягучего опустошения и усталости, словно колючий ветер теперь завывает не только снаружи, но и внутри. От бело-серых канийских пейзажей глаза как-то вдруг начинает саднить, и кобольд кладет голову на колени, прячет нос, обещая себе, что это ненадолго, просто чтобы передохнуть, просто чтобы чуть-чуть забыться. Хотя, наверное, подспудно он понимает, что к чему. Просто теперь не хочет бороться. Прямо как Босс. Которая, стоит Дикену только закрыть глаза, вытягивает руку и резко встряхивает его за воротник. Которая, моргая немного по-совиному, улыбается ошалевшему от радости Дикену так, словно у нее замерзли и онемели, а теперь оттаивают уголки губ. И руки-ноги она расплетает с некоторым трудом, но все-таки расплетает, потягивается, громко жалуясь на зверский холод, не с первой попытки поднимается на ноги. Отряхиваясь от снега, отерев с лица ледяные дорожки, она немного смущенно благодарит Дикена за одну из самых лучших историй, которые когда-либо слышала, а еще разрешает от души себя пнуть, если снова впадет в уныние. Им ведь еще идти и идти. Им ведь еще возвращать потерянное, принимать чествования и заниматься всем остальным, о чем только что вслух мечтал ее громкий — и единственный — компаньон. Потому что истории должны заканчиваться хорошо.
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться)
Во вторник разговаривала с коллегой-аналитиком, который решил брать дополнительную фриланс-работу, потому что хочет больше денеК и не хочет увольняться. Пока болтали, пожаловалась ему, что, похоже, деградирую как редактор, потому что нам уже полтора года приходят только небольшие тексты. Он посоветовал мне тоже брать что-нибудь дополнительное. Я даже размышляла об этом пару часов, но потом решила, что не хочу заморачиваться с биржами, заказчиками и вот этим всем.
Пятница. Конец рабочего дня. Задач нет, фигачу сомнительного качества сентиментальное фикло — и тут мне пишет одна из студийных шишек, у которых мы периодически пруфим тексты... Говорит, что у нее ко мне есть личный нерабочий вопрос В общем, выяснилось, что ее молодой человек написал диссертацию о шестидесяти страницах, и теперь ее нужно вычитать. Сдавать диссер ему надо было еще сегодня, но в итоге разрешили отдать во вторник. То есть времени у меня — до вечера понедельника. Благо, попросили в основном корректорскую вычитку. Видно же, что писалось это все в последний момент левой пяткой)
Согласилась, потому что почему бы и нет, да и автора диссера я знаю, мы с ним как-то на одном трансфере Тбилиси — Краснодар ехали (подозреваю, что по этой причине из редакторов написали именно мне). Переживаю, правда: у меня тыщу лет не было таких длинных текстов в такие сжатые сроки. Ну и насчет оплаты... я вообще не знаю, сколько просить, как это все рассчитывать. Подумаю ближе к понедельнику.
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Чем больше смотрю и читаю про "Святой и страшный Аромат" (книгу, из-за провала которой в итоге появился Диско Элизиум), тем сильнее ощущаю вот этот идиотский протест. Не понимаю, почему все обзорщики считают книгу точным постканоном игры. Сплошные спойлеры ко всему.Не понимаю, блин, почему все думают, что мир Диско Элизиума екнется спустя заданное количество дней!
Ну да, голос Ревашоля говорит, что через 22 года случится что-то ужасное, — и ужасное действительно случается, в книге на Ревашоль спустя эти самые 22 года сбрасывают ядерные бомбы. Ну да, Гарри в игре предсказывает приход Серости — и это в книге тоже происходит (но я в подробности не вдавалась, не знаю, что там). Однако тот же самый голос Ревашоля говорит, что Гарри будет тем, кто его спасет, и звучит при этом очень уверенно.
Игра вышла уже после книги, книжный мир мог быть тыщу раз переработан и переобдуман самим автором в процессе разработки. Классно, что книга дополняет какие-то аспекты игрового лора, но мне хочется разделять две этих вселенных — и считать текущим каноном Диско Элизиума только ту информацию, которая есть в игре (и будет в последующих играх, если что-нибудь когда-нибудь все-таки выйдет). Я ж воспитана на обзорах Квайдана, который всегда использует для видео исключительно внутриигровую инфу, намеренно не учитывая все то, что могли наговорить или написать разработчики позже
Ладно, мне просто стабильно грустно в последнее время и хочется поворчать)
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Пару недель назад всем кабинетом на работе начали играть/переигрывать в Диско Элизиум. Коллега, который это все предложил, сказал, что выигрывает тот, кто последним падает в депрессняк или в запой. Я до этого на Диско Элизиум только посматривала несколько лет и не поняла, к чему он вообще.
Теперь поняла)
Очень долго думала, что игра мне, в принципе, нравится, но все-таки не трогает так сильно, как какой-нибудь Невервинтер, или Фейбл, или Стенли Парабл. Играть интересно, дойти до конца надо, но переигрывать не стану. А теперь, когда дошла до финала, уже второй день хочу загрузить какой-нибудь из старых сейвов и сделать то, что не успела, посмотреть варианты концовок, просто еще раз послушать все эти голоса в голове главного героя, которые ругаются сами с собой. Да я даже купила Диско Элизиум, благо, теперь Стим-кошелек можно пополнять через Сбер.
Просто в какой-то момент начала сочувствовать парочке омерзительных до этого персонажей, восхитилась работой сценаристов — и все, пропала. Ну и отношения между главгероем и его напарником прописаны замечательно, даже не помню, когда в последний раз ощущала в играх столько поддержки, терпения и какого-то уюта. Финалом меня проняло отдельно: всю дорогу удивлялась, чего это главгерой — коп апокалипсиса, диско-коп и вот это все — так терпеливо относится к детям, даже вусмерть обдолбанным. Когда и для этого нарисовалась причина, сидела, перебирала в голове диалоги и умилялась)
Скринов наделать забыла или они не показательные. Зато хоть на одном есть мой любимый перс — Кошмарный галстук xD
Единственное, слов в игре для меня оказалось все-таки чуууточку больше, чем надо. Я плохо воспринимаю заковыристые названия, поэтому в какой-то момент начала пролистывать диалоги про изолы, отношения между странами и вот это все. Дух Планескейпа прочувствовала в полной мере, однако там мне было — и до сих пор — интересно читать весь текст, там нет частей, которые можно было бы безболезненно опустить. Поэтому Планескейп ощущается бодрее. Ну и бои там настоящие, конечно, а не текстовые, так что это такая себе претензия.
А этот трек теперь будет всегда ассоциироваться с Гарри Дюбуа. С Кимом — тоже, но только под конец. Там, где "живи, живи, живи".
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Сама не поняла, что написала, но что-то написала. Печально-хеллоуинское.
+++У духов не бывает галлюцинаций — ведь, в каком-то смысле, смерть освобождает тебя от всех иллюзий, свойственных человеческим существам. Смерть приносит полную и абсолютную трезвость во всех отношениях, поэтому духи, пожалуй, единственные видят мир таким, какой он на самом деле. Однако, когда Экубо впервые замечает Рейгена, то думает, что его просто подвели глаза. Он чисто случайно цепляет взглядом медового цвета пальто, одурительно синий шарф и светлые волосы какого-то прохожего, когда следует за Шигео по оживленной улице. Медленно следует, неторопливо, и ненавязчиво присматривая за своим подопечным, и праздно пялясь на рекламные вывески и магазины. Заметив пятно желто-синего, двигающееся к ним навстречу, равнодушно скользит по нему взглядом и продолжает начатый разговор. А когда что-то в его голове болезненно щелкает от запоздавшего узнавания — разворачивается, но не может выделить из толпы уже никого. Экубо растерянно зависает в воздухе и какое-то время настойчиво говорит себе, что это все ерунда и ему показалось. В городе должно быть полно блондинов с похожими чертами лица. Его чертами лица. Экубо даже хочет спросить у Моба, видел ли тот что-нибудь странное, но не успевает: Моб совершенно обыденно окликает его, спрашивает, чего застыл посреди улицы. На мгновение Экубо мерещатся в его глазах тревога и жалость — но только лишь на мгновение, тенью, блеском, которые можно просто додумать, особенно если тебя охватили дурные предчувствия. В тот раз у Экубо действительно получается убедить себя, что все случившееся было не более чем совпадением, — хотя ночью он еще долго парит над постелью спящего Моба, размышляя, дрожа всем своим хрупким призрачным телом. А потом он делает круг по дому, бесшумно передвигаясь по коридорам и комнатам, прислушиваясь к ровному дыханию домочадцев. Все кажется совершенно обыденным, тихим, мирным, словно и не было никаких подозрительных типов в желтом и синем, — и это помогает ему самому в конце концов успокоиться и занять свое место рядом с Шигео. Головой к голове, не спать, конечно, но хранить чужой сон. Следующие пару недель все идет как всегда, благодаря чему Экубо расслабляется и перестает думать о странной встрече — а потом замечает краем глаза Рейгена, который со всем комфортом устроился в кресле в гостиной. Моб в это время аккуратно перебирает книги в шкафу, балансируя на стуле, желая найти что-нибудь для вечернего чтения, — и в руках у Рейгена тоже книга, и на Рейгене те же пальто и шарф, по-особенному неправильные в этой теплой и уютной комнате. Он сидит нога на ногу, полностью увлеченный чтением; Экубо, который уже давно забыл, как дышать, при виде него захлебывается дыханием и не ругается вслух только потому, что не хочет пугать Шигео. Несколько резких движений тому на пользу не пойдут точно. Впрочем, видение пропадает уже на следующий миг. Когда Экубо чуть-чуть панически сосредотачивает взгляд на кресле, оно оказывается пустым, да и книги никакой на самом деле там нет. Тем не менее, он приближается к креслу вплотную, осматривает со всех сторон так, будто оно может дать какие-нибудь ответы, касается ткани пальцами. Следов — не находит, ничего не находит. Благо, Моб так и продолжает копаться в книжных полках, не обращая внимания на его замешательство. Теперь Экубо приходится быть честным с собой до конца. Он ничего не рассказывает Шигео — нет, ни за что, только не ему, — но с того дня начинает сопровождать подопечного везде, куда бы тот ни пошел. В доме и на прогулках, в магазинах и в те моменты, когда Шигео отлучается в школу. Возможно, присутствия Экубо в какой-то момент становится слишком много, раз Моб удивляется такому рвению и даже в шутку просит дать ему больше свободы. Экубо отшучивается тоже — мол, какие еще дела могут быть у призрачного компаньона, кроме как преследовать своего человека, да и вообще вдвоем веселее, всегда есть, с кем перекинуться парой слов. Он начинает замечать Рейгена почти каждый день. Рейген — прислонился спиной к дереву в школьном дворе, наблюдает издалека, а может, думает о чем-то своем. Рейген — греет руки о чашку с чаем на кухне, но пара над чашкой нет. Рейген — опирается руками о забор под окнами дома и, задрав голову, смотрит куда-то вверх. Всегда — вне поле зрения Моба, всегда — со спокойным и немного отсутствующим лицом, всегда — без единого слова. Никогда — дольше мгновения. Экубо не может предсказать его появление, не может поймать его взгляд, не может посмотреть на него полноценно и прямо, в упор. Заметив краем глаза пятно желто-синего, он каждый раз срывается с места, но настигает лишь пустоту. Вскоре он начинает даже разговаривать с этой пустотой, если знает, что Шигео его не услышит и не заметит его отсутствия. Экубо уговаривает. Экубо торгуется. Экубо умоляет.
*** Лежащее в детской коляске беспомощное существо издает звуки радости и тянется вверх. Не к Мобу, который после непродолжительного знакомства отобрал его у родителей и вызвался выгулять, а — определенно — к Экубо. Тот проверяет их общую с Мобом догадку, плавно перемещаясь из стороны в сторону, и цепкие крохотные ручки продолжают тянуться к нему. Правда, заканчивается это полным обиды ревом, и Экубо предпочитает убраться подальше, пока все не успокоится. Когда он возвращается, то находит Шигео сидящим на той же парковой скамейке и встревоженно, с заботой заглядывающим в коляску. Он жестом показывает, что опасность миновала, и подзывает Экубо ближе — тот сразу улавливает доносящееся из коляски спокойное и глубокое сопение. Экубо устраивается на спинке скамьи, и они с Мобом с полным пониманием переглядываются, озадаченные и растерянные в равной степени. В других… случаях, тех, которые уже приходится провожать в школу, такого не было. И прежде не было тоже — Шигео, при поддержке и помощи Экубо, всегда тщательно это проверял. До сих пор проверяет, возится все свободное время, не желая оставлять кого бы то ни было наедине с экстрасенсорными силами, помня, что силы могут проснуться в любой момент. Больше всего на свете ему не хочется, чтобы еще кто-нибудь прошел через то же, через что пришлось в свое время пройти ему. Впрочем, это не отменяет радости от встречи с кем-то похожим и близким, поэтому сейчас он больше растроган, нежели чем расстроен. Когда Моб вздыхает и туманно произносит, что без поддержки малышке придется непросто, Экубо хочется попросить его не продолжать. Он сразу же понимает, что дальше скажет его подопечный, — как и всегда, глядя на Экубо добрыми, умными и ничуть не изменившимися глазами (глаза, да, Моба всегда можно было узнать по глазам). И действительно: он просит Экубо стать и быть этой поддержкой, сопровождать и направлять малышку так долго, как ей будет нужно. Экубо с готовностью возмущается, отбиваясь тем, что Моб и сам успеет всему обучить новоявленную родственницу, — а потом понимает, что взгляд Моба направлен не на него, а куда-то дальше. Шигео смотрит немного сквозь Экубо, давно, наверно, так смотрит, — и Экубо оборачивается, без особого удивления, но с парализующей обреченностью натыкаясь на пятно желто-синего. Рейген тоже устроился на одной из парковых скамеек — не сел, а стоя привалился бедром, спрятав руки в карманы; полы его пальто, шарф, волосы неподвижны, несмотря на порывы ветра. Вот только в этот раз Рейген ловит взгляд Экубо и улыбается ему — молча, печально и чуточку виновато. Даже приветственно машет рукой, не привлекая внимание, но подтверждая свое присутствие. На лице Моба — тоже улыбка и ни капли страха. Может, немного грусти, но радости от встречи и воссоединения спустя столько лет все-таки больше. Когда Экубо пытается заметаться, думая только о том, как прикрыть, защитить, помочь, Моб придерживает его, накрывая ладонями, прижимая к себе. Сил в его руках осталось не так много, но сегодня — хватает. — Все в порядке, Экубо. — Сердце у Шигео бьется лишь чуть взволнованно, а волосы снежно-белые — как макушка одуванчика, которую вот-вот унесет ветром. — Я тоже его вижу.
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Поздравляю себя с завершением этого сентиментального кирпича Когда дописала, традиционно перестала что-либо чувствовать к истории. Но все-таки довольна, что смогла ее "досмотреть")
1Шигео — за двадцать, Рейгену — к сорока. Шигео уже стал выше своего бывшего учителя и, кажется, собирается вытянуться еще на несколько сантиметров. У него смешные длинные ноги, да и руки тоже нелепо длинные; он часто не знает, куда девать и то, и другое, и из-за этого сутулится, пытаясь занимать как можно меньше места в пространстве. У Рейгена на висках прорезалась седина, которую он аккуратно и брезгливо закрашивает, но в целом он — тот же Рейген. Подвижный, громкий, читающий клиентов с первого взгляда и всегда держащий по карманам пачку-другую соли. Разве что жалуется, что научился предсказывать погоду по костям: мол, все трещины да ушибы, полученные им в неспокойном пубертате Моба, к дождю начинают напоминать о себе. Шигео и Рейген теперь редко слышат голоса друг друга, ну а видятся еще реже. У Шигео — учеба в университете, встречи с родителями и братом, прогулки с дорогой Цубоми по вечерам и по выходным. Паранормальными подработками он давно не занимается и силами своими интересуется мало. У Рейгена — бесконечные дела в агентстве: злые духи на фотографиях, злые духи в зажатых плечах клиентов, злые духи в проклятых статуэтках и так далее, и тому подобное. С тем, с чем не могут справиться руки Рейгена, справляются руки верного Серидзавы — да и с частью того, что мог бы взять на себя Рейген, Серидзава справляется тоже, поэтому свободного времени у Аратаки на самом деле побольше, чем он может себе признаться. Но все-таки он медлит, глядя на телефон или думая, чем бы забить выходной. Конечно, иногда Рейген отхватывает дела посерьезнее, чем следовало бы, — и вообще отхватывает, да так значительно, что оказывается на волосок от гибели и прочих неприятностей. В таких случаях он всегда может позвонить Мобу — зная, что тот придет, и успеет, и все закончится хорошо. Однако, что касается остального… ну, Рейгену кажется, что они с Мобом словно бы разучились разговаривать друг с другом и поэтому оба испытывают эту непонятную неловкость. Шигео не знает, как лучше называть Рейгена: по имени, на равных, получается через силу, а слово "учитель" к их теперешним отношениям подходит мало. Рейген давно уже не наставляет его, не выслушивает и уж тем более не дает советов. Ну а самому Рейгену как-то странно смотреть на длинного, темноволосого и с каждым разом все более незнакомого юношу, заглядывающего в агентство, чтобы поздороваться с Серидзавой и Экубо. Шигео не всегда может подобрать слова для разговора с Рейгеном, рассказывает о своих университетских буднях осторожно и скомкано, выглядит сконфуженно, если разговор заходит о личном; Аратака до сих пор не может позволить себе закурить в его присутствии и, когда тот уходит, чувствует облегчение, которого в то же время стыдится. Впрочем, потом Рейген вспоминает о своих отношениях с родителями и усилием воли давит досаду. Иногда такое просто происходит. Иногда ты просто… вырастаешь, уходишь, и все. Пытаться чинить подобное — значит делать лишь хуже. Когда-то давно ему повезло стать другом для одинокого мальчика, а потом их обоих закрутило в водовороте событий, включающих истребление призраков, мировые заговоры и еще черт-знает-что. Но те времена давно прошли, и связи имеют свойство ослабевать, и Шигео на него теперь даже не работает, и из общего у них остались одни только воспоминания. Наверное, это нормально. Наверное, так у всех.
— С Рейгеном беда, — зеленая клякса Экубо вплывает в общажную комнату Моба, будто к себе домой. Впрочем, это место какое-то время и было домом для прилипчивого призрака, да и теперь тоже является — например, если Экубо скандалит с Рейгеном и не хочет всю ночь болтаться в его квартире или просто решает на день-другой сменить обстановку. Последние несколько лет Экубо существует на правах то ли общего фамильяра, то ли общего домашнего любимца, который гуляет между разными домами и может пользоваться гостеприимством любого из них. И Экубо пользуется — словно бы отдыхая за все неспокойные годы сражений и тяги к божественной власти над человечеством. Но сегодня Экубо какой-то хмурной и тусклый, цвета пережеванной жвачки; он не может удержаться на одном месте, его бросает в воздухе вверх и вниз. Моб, удивленный вторжением, отрывает покрасневшие глаза от учебника, разгибает затекшую спину, откидывается на стуле и даже открывает рот, чтобы поздороваться, — и только потом до него доходят слова гостя. Моб закрывает рот. — Беда с Рейгеном. Смотреть на него жалко, — негромко повторяет Экубо, и Моб не может понять, это в его голосе беспокойство — или вина за то, что рассказывает о проблемах кому-то, кто почти не участвует в делах Рейгена Аратаки. А может, Экубо по старой памяти просто боится его пугать — но Моб делает все обстоятельно и спокойно. Спокойно выключает настольную лампу и вкладывает закладку в книгу на том месте, на котором остановился, спокойно, по-деловому уверенно одевается и берет пальто, спокойно, без колебаний отправляет пару сообщений Цубоми — к облегчению Экубо, который вздыхает, помалкивает и хочет уже поскорее вытащить его на улицу. Только на улице Моб просит Экубо объяснить, что случилось; он переступает своими длинными ногами так быстро, что Экубо приходится прикладывать усилия, чтобы за ним успевать. Экубо болтается над плечом Моба большой суетливой медузой и, слегка сбиваясь, рассказывает о событиях сегодняшнего дня. О том, как Рейген, с утра полный сил и желания поработать, получил телефонный звонок; как посерьезнел, помрачнел и дал принудительный выходной Серидзаве. Как молча ушел в магазин, вернулся, повесил на дверь агентства табличку "Закрыто" и заперся внутри — а Экубо тоже настоятельно попросил скрыться куда угодно, да на подольше. Но приказывать что-то злым (ладно, пакостным) духам — занятие такое же бесполезное, как пытаться пасти котов, и Экубо все равно заглянул в офис под вечер. Увиденное настолько ему не понравилось, что сразу оттуда он и отправился за Шигео. Экубо кажется, что поладить с Рейгеном сейчас получится только у Моба: потому что, с одной стороны, их для этого связывает достаточно многое, а с другой — они разошлись достаточно далеко, чтобы Рейгену было сложно рявкнуть на него так же, как на них с Серидзавой. Ну, наверное; свои соображения Экубо не озвучивает. Надеется только, что Моб понимает, что ничего хорошего его в "Консультациях по призракам и прочему" не ждет. Агентство встречает их светом в окнах и закрытой дверью. Закрытой — даже несмотря на то, что сначала Шигео громко топает и прислушивается, потом аккуратно стучит, окликая Рейгена по имени, а потом, забываясь, называет его учителем и стучит уже сильнее, до боли в костяшках пальцев. Экубо беспокойно болтается рядом и повторяет, что Рейген ему этого не простит — если, конечно, все-таки выйдет. В конце концов Экубо даже предлагает проскользнуть внутрь и глянуть, что там, но Шигео твердо прерывает его и ловит за эктоплазменный хвост. Шигео думает, что, если и придется потревожить Рейгена, то лучше это сделать самому. В конце концов, когда-то давно, когда сам Шигео был… не собой и устроил вокруг много пугающего, Рейген тоже пошел в центр урагана один. При этой мысли Моб впервые ощущает озноб на коже. Сомнения насчет того, стоит ли использовать силы, развеиваются; окутанный синим дверной механизм тихо щелкает, и дверь открывается сама собой. Запах сигаретного дыма сбивает его с ног. Благодаря ему Моб как-то сразу и вдруг вспоминает, что Рейген, вообще-то, курит, всегда курил, просто прежде не делал этого в его присутствии — а сейчас в кабинете накурено так, что хочется задержать дыхание. Не добавляет радости и тяжелый алкогольный душок вкупе с сомнительного вида бутылками, пустыми и полными, на рабочем столе Рейгена, в мусорном ведре, на кофейном столике. Ну а вид самого Рейгена, который откинулся на диване — да буквально растекся по нему — и глядит очень недобро, снизу-вверх, на доли минуты и вовсе лишает Шигео мужества. — Теперь ты используешь силы, чтобы вламываться в чужие офисы? А, Моб? Рейген говорит с враждебностью, которую Моб никогда прежде от него не слышал. Но одновременно есть в его голосе какая-то дрожь — растерянность, или смущение, или отлично скрываемая паника. Зыркнув в сторону бывшего ученика, Рейген с неудовольствием тянется к пепельнице на столике и избавляется от сигареты — ну и попутно, видимо, подбирает слова, чтобы выставить Моба вон. Но то ли в голову ничего не приходит, то ли все слова не те, поэтому Аратака цыкает и касается горла так, будто там что-то скребется. Рейген растрепан, галстук на его шее ослаблен и съехал, обычно выглаженная рубашка помялась и пошла какими-то пятнами — Шигео сразу же понимает, куда делась добрая часть купленного алкоголя, а еще почему-то чувствует себя так же, как во время своего первого визита в агентство. Тогда он тоже сначала простоял какое-то время под дверью, не решаясь зайти, а зайдя внутрь, едва не сбежал. Рейген сегодня неприветлив даже в большей степени, чем тогда, — но и Шигео уже не одиннадцать лет. Поэтому, несмотря на недовольное сопение Аратаки, он переступает через порог и закрывает за собой дверь. — Так это Экубо тебя притащил. Сопли болтливые, — хрипло и раздраженно бормочет Рейген, заметив мелькнувший в дверном проеме сгусток зеленого. Ему точно хочется сказать что-то более резкое в адрес Экубо, но того уже наверняка нет поблизости, да и болтать всякое при Шигео — не слишком комфортно. Шигео, на самом деле, тоже не знает, что говорить: прошло много времени с тех пор, как они с Рейгеном разговаривали о чем-то важном, — а Рейген сейчас выглядит так, будто ему бы это не помешало, Шигео кожей чувствует разлившуюся в воздухе боль. Медля, он проходит вглубь офиса; раздевается и вешает пальто туда же, где скорбно расположился пиджак Аратаки; касается рабочего стола бывшего учителя с чувством вины и тоски; открывает окно пошире, впуская вечернюю прохладу. А затем думает, что говорить ему, наверно, ничего и не надо. Шигео решает делать то, что умеет лучше всего. Слушать. Чтобы усесться рядом с бывшим учителем, Мобу все же приходится сделать над собой усилие. Ему кажется, что Рейген может его оттолкнуть или выкинуть еще что-нибудь в этом роде, — но тот послушно двигается, освобождая место, пусть и пристыженно прячет глаза. Из-за этого Моб особенно остро чувствует, что между ним и Рейгеном потерялось что-то ужасно важное, а они оба вовремя не приложили усилий, чтобы это удержать. Ведь когда-то давно они проводили вместе кучу времени и не видели в этом ничего неудобного. Тем не менее, он достаточно просто и дружелюбно говорит Рейгену, что все за него очень переживают и вообще Рейген мог бы сам давным-давно позвонить ему, а не заставлять беспокоиться Экубо и Серидзаву. Ведь, похоже, случилось что-то такое, из-за чего можно было бы оторвать его и от учебы, и вообще от всего. Еще Моб говорит, что собирается сидеть тут, пока Рейген не расскажет, в чем дело; его голос полон укора, но лицо у него добродушное и спокойное. И стрижка под горшок — та же, что в школе, разве что макушка стала повыше. И на Аратаку он смотрит с живым сочувствием, намекающим на готовность услышать все, что бы ему ни сказали. Рейген выглядит и ощущает себя так, будто у него разом свело все внутренности. Еще он несколько отстраненно думает, что, наверно, вот это и видел босс "Когтя" незадолго до того, как над городом выросло гигантское брокколи. Серидзава тоже потом признавался, что в тот день ему показалось, будто незнакомый мальчик-эспер увидел его насквозь — но не отверг, принял, позволил на себя опереться, пусть для начала и выбил землю из-под ног. Уткнувшись локтями в колени, Рейген прикрывает рот ладонями — пытается то ли отстраниться, то ли удержать внутри кучу слов, которые всегда считал слишком неприятными, чтобы произносить вслух даже наедине с собой. Моб ждет.
В конце концов Рейген признается, что сегодня не стало его отца. Правда, перед этим он последовательно пытается отшутиться, отправить Моба домой, допить все, что стоит на кофейном столике, подняться за недопитым, покачнуться и передумать из-за ставших неуклюжими рук и ног. Когда он снова (не очень уверенно) просит Моба уйти, то натыкается на очень честный, очень понимающий и очень знакомый взгляд бывшего ученика — а потом просто не может заставить себя замолчать. Какая-то часть его вопит о том, что нужно заткнуться и прекратить разбалтывать всякие нелепости; другая хочет быть услышанной настолько сильно, что хватает всего лишь чужого настойчивого разрешения. И Рейген рассказывает. О том, что до этого не разговаривал с отцом много лет и даже не знал номер его телефона. О том, что его общение с матерью уже долгое время ограничивалось электронными письмами-поздравлениями от нее, которые приходили на день рождения и чаще всего не были похожи на поздравления вовсе. Не то чтобы самого Рейгена до сих пор это сильно беспокоило — его успехи в роли владельца экстрасенсорного агентства не особо радовали родителей, да и вообще те никогда не скрывали, каким разочарованием он для них стал. Пожалуй, и их, и его устраивало находиться друг от друга подальше и не получать новостей слишком часто. Но все-таки жила в нем какая-то сентиментальщина… Которая надеялась если не на признание, то на оттепель. Которой казалось, что впереди есть еще много времени, а теперь времени нет совсем, зато последствий молчания и принятых решений — через край. И с каждым из них Рейгену вот-вот придется столкнуться лицом к лицу. Моб даже не замечает, в какой момент начинает хватать ртом воздух. Сначала от жалости, а потом и от мыслей о том, что тот, кто раньше всегда помогал ему справляться с неприятностями и темнотой, носил так много темноты с собой. Моб даже пытается представить, как это — не общаться с семьей вообще или быть презираемым ею; думает о том, что ему ужасно повезло иметь любящих родителей и брата; вспоминает, что Рейген никогда не отказывался возиться с ним и со всеми его, Моба, появляющимися знакомыми, даже если те были странными, выглядели опасно или вламывались в агентство, как к себе домой. Для него самого в детстве это место тоже было домом, ведь так? Было. Пока Рейгена не стало так неловко и трудно называть учителем, пока не появилось так много более важных дел, пока… Шигео даже чувствует облегчение, когда у Рейгена, ну, начинается приступ аллергии — у него самого к тому времени уже давно подозрительно и виновато чешется в носу. Хотя аллергия Рейгена, пожалуй, имеет чуть большее отношение ко всему выпитому и чуть меньшее — ко всякого рода болезненным озарениям. Но и справляется тот с ней из рук вон плохо: трет глаза так размашисто и неаккуратно, что умудряется залезть локтем в пепельницу; хватается за галстук так, будто тот хочет его задушить; пытается превратить все в шутку, смеется, но смех получается срывающимся и вообще не смешным. Моб радуется, что где-то пригождаются его длинные неуклюжие руки. И даже рост пригождается — дает дополнительную силу в ладони и плечи. Благодаря этому ему проще обнять бывшего учителя с позиции равного, а не того, кто когда-то смотрел на него снизу-вверх и ловил каждое слово. Он не сомневается и не колеблется, его переполняет желание поддержать и помочь, настолько осязаемое, что вокруг, наверное, теплеет воздух; Рейген сконфуженно замирает, деревенеет и от удивления даже перестает хлюпать носом. Впрочем, его аллергия после этого очень быстро разыгрывается еще сильнее, а к симптомам прибавляется дрожь. Такая, из-за которой приходится вцепиться в первое, что оказывается рядом, лишь бы получить хоть какую-нибудь опору. Ощущая, как рубашку со спины сжимают чужие пальцы, Шигео бормочет что-то бессвязное-успокаивающее и вскоре ловит себя на том, что его голос звучит преувеличенно бодро. Много лет назад Рейген говорил точно так же — когда, обнимая за плечи, вел его по уничтоженной части города и болтал-болтал-болтал, не давая смотреть на разрушения, не давая задумываться о последствиях, позволяя оплакать всласть все, что случилось за долгий безумный день. А потом тот же Рейген ругался в голос и подвывал, пока Серидзава вытаскивал из его босых ступней кусочки стекла, бетона и древесины, косясь на фиолетовые синяки шефа, уговаривая того срочно ехать в больницу. Но даже тогда Рейген не позволил себе ни одного слова в адрес Шигео — бледного, сидящего рядом, пытающегося приладить трясущимися руками пластыри хотя бы на часть его, Рейгена, порезов. Моб рад, что этим вечером Экубо вытащил его в офис. А вот мысли об отбытии заставляют его беспокоиться. Сначала он думает о том, что было бы неплохо вызвать такси и сопроводить Рейгена домой, но потом отбрасывает эту идею как сомнительную. Что-то подсказывает ему, что тот, оставшись в одиночестве, может поддаться, э-э, аллергии и продолжить заниматься тем, чем занимался до этого. Потом Моб думает поручить Рейгена заботам Экубо — тот все время не уходил далеко от агентства, Моб постоянно и очень четко ощущал его присутствие. Но и эту идею приходится отмести: если бывший учитель надумает куда-нибудь уйти, удержать его Экубо сможет разве что путем одержимости, а это не слишком вежливо. Хотя Экубо точно не будет против. Остается только одна вещь, которую можно сделать. Шигео знает, что экстрасенсорные силы нельзя использовать против людей. Но это — не против, это — во благо. Поэтому он почти случайно и почти невесомо касается ладонью затылка Рейгена, забирая столько, сколько может забрать. Тот почти сразу начинает дышать ровнее, его руки безвольно виснут вдоль тела (отчего Моб сразу же чувствует себя виноватым до тошноты и панически соображает, не переборщил ли). Рейген откидывается назад с немного удивленными, очень уставшими и очень сонными глазами; отпечаток прошедшего дня и скорбных новостей на его лице становится виден особенно четко. Моб говорит, что завтра придет новый день, и разобраться с делами на свежую голову будет легче. Моб говорит — спать, вкладывая в голос так много сочувствия, как только можно, и все равно ощущая уколы вины. Впрочем, ему становится чуть-чуть легче, когда Рейген, пусть и слегка заторможено, кивает. Шигео помогает ему уложиться — Аратака засыпает в тот же момент, когда закрывает глаза, вытянувшись на диване, подложив под голову руку с часами. Другая его рука свисает с края дивана, едва не касаясь пола. Шигео бездумно рассматривает поджатые пальцы пару минут, а потом, вздрогнув, опомнившись, идет за пиджаком Рейгена и использует его вместо одеяла. Перед уходом он наводит порядок в офисе и выбрасывает весь мусор. Ну и не мусор — тоже.
— Учитель, вы хотите, чтобы я поехал с вами? Слово "учитель" теперь получается у Моба куда проще и звучит в разы естественнее, чем прежде. Моб чувствует, что произносит его с легкой грустью и ностальгией по тем временам, когда приходил в этот залитый светом офис, бездельничал здесь или занимался уроками. Суетящийся Рейген, который разбирается с делами с такой скоростью, будто у него десять рук, навевает ностальгию тоже. Все как всегда. Как тогда. Разве что теперь Шигео может не напрягаясь достать папки с бумагами с верхних полок шкафа, и ему не придется сначала тащиться за стулом или использовать силы. На самом деле Моб задает один и тот же вопрос уже не в первый раз. И уже не в первый раз Рейген хмурится, делает страшные глаза и выразительно жестикулирует — но, стоит ему посмотреть в другую сторону, как морщинка между бровей сразу разглаживается, намекая на то, что Аратака борется скорей сам с собой, чем с упрямым бывшим учеником. Сидя за рабочим столом, Рейген удерживает плечом телефон, неискренне извиняется в него и параллельно пытается что-то печатать, заглядывая в экран ноутбука. Ему нужно отменить несколько встреч, еще несколько — перенести, а еще на несколько отправить вместо себя Серидзаву. Ему нужно срочно уехать; не то чтобы всё в агентстве должно было пойти кувырком из-за его отсутствия — просто, возможно, заниматься привычными делами чуть-чуть проще, чем думать о делах надвигающихся. Утро Шигео тоже началось со звонка Рейгена, в котором впервые за долгое время не было неловких затягивающихся пауз. Зато было много, очень много извинений и осторожной — вполголоса — благодарности. Голос Аратаки в трубке мобильного был хриплым и смущенным, как будто тот сам не знал, за что ему стыдно сильнее: за то, каким его увидел Моб, или за то, что он, Рейген, вчера наговорил, чем поделился. Так или иначе, Рейген признался, что вел себя по-идиотски, а еще упомянул, что с утра уже успел извиниться перед Серидзавой и Экубо — потому что решил уехать на пару дней, чтобы помочь с похоронами, и ему не хотелось краснеть до самого своего возвращения. Идея, вспыхнувшая в голове Шигео в тот момент, на самом деле формировалась почти всю прошлую ночь. Он тут же прикинул, под каким предлогом отлучиться с учебы и утрясти остальные дела; почти без волнения и почти настойчиво спросил у Рейгена, когда его еще можно будет застать в агентстве, чтобы увидеться. Тогда ему показалось, что Аратака будет его отговаривать, — а может, и правда хотел, судя по неуверенной тишине на другом конце линии. Но потом голос Рейгена произнес, что Моб может прийти в офис до вечера. — Учитель, вы хотите, чтобы я поехал с вами? Шигео немного неловко видеть, как бывшего учителя передергивает от его вопроса. Придя в агентство сразу после учебы, он был рад встретить привычного, выглаженного, слегка заспанного Рейгена, который виновато улыбнулся ему, разговаривая по телефону. Шигео не любит доставлять проблемы — но, с другой стороны, кому, как не ему, знать, в каких случаях Рейген Аратака не будет просить о помощи. К тому же, напрашиваясь в попутчики и помощники, Шигео не может не замечать, как лицо Рейгена каждый раз на мгновение смягчается — аккурат перед тем, как в нем начинает говорить уязвленная еще со вчерашнего вечера гордость. Сидя на своем старом рабочем столе, грея руки о знакомую зеленую кружку с чаем, Моб думает, что даже в такой позе его ноги теперь стоят на полу. Удобно. И он до сих пор помнит, где хранится чай. — Учитель, вы хотите, чтобы я поехал с вами? Закончив с клиентом — клиентами, — Рейген откладывает мобильный, его руки перестают набирать что-то на клавиатуре ноутбука. Поджав губы, он старается не смотреть на Шигео, однако получается так себе: в небольшом офисе почти невозможно не замечать кого-то настолько длинного, напоминающего большую черную птицу. Шигео беспечно прихлебывает чай, очевидно, настроенный спрашивать столько, сколько надо, и до конца. Рейген выдыхает в потолок и хмыкает — раздраженно и в то же время благодарно. Они берут напрокат машину, а за "Консультациями по призракам и прочему" оставляют присматривать Серидзаву. Ну, точнее, всем этим занимается Рейген — Шигео отвечает только за то, чтобы отбиться от не слишком довольного Экубо. Пока Рейген раздает последние инструкции подошедшему с вызова Серидзаве (который не особо-то в них нуждается, но выслушивает внимательно и покорно), Моб объясняет почти всерьез обиженному призраку, что в это путешествием им с… учителем лучше отправиться вдвоем. В конце концов, им ведь придется посетить кладбище — а где один злой дух, там и несколько, и отмахиваться от толпы жаждущих внимания призраков во время похорон будет не слишком удобно. Экубо, паря под потолком, все равно ворчит что-то про двух болванов и свои добрые намерения — до тех пор, пока Серидзава не произносит примирительно, что Экубо нужен ему тут. Для компании. Серидзава, пусть и несколько обескураженный желанием Моба сопровождать бывшего учителя, все равно поддерживает эту идею — да и вообще выглядит так, будто наконец-то перестает сильно и беспомощно волноваться за шефа. Шигео понимает это по тому, как Серидзава обрадованно поднимает брови, когда он, Моб, под вечер появляется в офисе с забитым вещами рюкзаком наперевес; по тому, как Серидзава на прощание останавливает его, придерживая за плечо. Шигео вновь поражается, как столько тактичности умещается в одном человеке, а еще видит в темных глазах Серидзавы благодарность и то же волнение, которое испытывает сам. Серидзава хвалит его, говорит, что он, как всегда, пришел вовремя; Шигео смущенно кивает и большими шагами догоняет Рейгена, который уже спустился к машине и оттуда громко угрожает уехать один. То, насколько ужасной была вся эта идея, Моб понимает быстро. Ну очень. Серьезно: это одна из самых отвратительный идей, которые приходили ему в голову. Потому что вчера и утром он действовал, руководствуясь по большей части эмоциями: беспокойством, состраданием, чувством вины. А на самом деле даже не думал, что и правда зайдет так далеко. Не представлял, каково оно — оказаться на целые часы запертым в небольшом пространстве вместе с человеком, на которого когда-то полагался так сильно, которому доверял любые свои проблемы… с которым едва мог разговаривать последние пару лет. Шигео понимает все это, забросив вещи на заднее сидение и кое-как, поджав колени, устроившись на переднем пассажирском. От осознания того, во что он себя втянул, его прошибает холодным потом. Сжимая обеими руками кресло под собой, он ощущает, как цепенеет от напряжения тело, и смотрит на улицу расширившимися — от накатившей паники — глазами. Впрочем, его бывшему учителю не лучше: вцепившись в руль, согнувшись, тот болезненно сглатывает и с опаской косится на своего пассажира. Может, некоторые последствия вчерашней, э-э, аллергии до сих пор дают о себе знать, — но, скорее, до Рейгена тоже понемногу доходит, на что он подписался. — Только не говори, что тебя до сих пор укачивает, — подозрительно спрашивает он, не совсем верно интерпретируя и гримасу на лице Шигео, и побелевшие костяшки его пальцев. А может, и верно — потому что, удивленный нелепостью его вопроса, Моб отмирает и неловко смеется, запустив руку в волосы. Рейген выводит машину на дорогу.
2Ехать предстоит весь вечер, до поздней ночи. Рейген, кажется, не слишком об этом беспокоится, хотя глаза у него уже покрасневшие и ведет машину он, слегка щурясь. Шигео, задумавшись о том, что бывший учитель собирался проделать весь этот путь в одиночестве, вздрагивает и осторожно хвалит себя за настойчивость. Тем более что с неловкими разговорами и неловким молчанием дела в итоге обстоят лучше, чем ему представлялось. Нет, конечно, сначала они с Аратакой напряженно сидят бок о бок, одинаково опасаясь смотреть друг на друга и произносить что-либо вслух. Но Рейген, то ли от скуки, то ли чтобы чем-то забить неуютную тишину, начинает комментировать все, что видит из окон машины. Моб присоединяется — сначала не очень уверенно и чуть-чуть неуклюже, а затем все охотнее. Он даже признается мимоходом, что у него есть скидка в цветочный магазин, мимо которого они только что проехали, ведь в нем до сих работает бывший Шрам. Моб не упоминает, для кого покупает цветы, а Рейген не спрашивает — ну, ухмыляется, собирается что-то сказать, но в итоге все-таки не решается и просто проглатывает вопрос. Зато после этого они долго обсуждают бывших Шрамов. Шигео без особого удивления и даже с радостью узнает, что Рейген встречает их куда чаще него — и из-за работы, и потому, что некоторые до сих пор заходят поздороваться или спросить совета. Как и много лет назад, когда Рейген Аратака был единственным их знакомым из обычного мира обычных людей. Рейген с ворчанием признается, что в последнее время к нему зачастила девчушка-кукловод, повзрослевшая настолько, чтобы переживать из-за шрама на лице и засматриваться на Серидзаву. Рейген жалуется, что не знает, как от нее отделаться, — потому что, во-первых, он мало разбирается во всех этих девчачьих проблемах, и потому что, во-вторых, Серидзава каждый раз смущается и начинает работать из рук вон плохо. Моб говорит, что уж с чем-чем, а с подростковыми проблемами Аратака всегда разбирался отлично, так что и в этот раз как-нибудь справится. А еще говорит, что, наверное, его бывший учитель здорово напортачил в прошлой жизни, раз в этой его судьба — возиться с подростками, взрослыми, которые хуже подростков, и всем таким. Тот в ответ закатывает глаза — но все-таки на мгновение по его лицу пробегает тень ужаса и подозрения. Это — как влезать в старую одежду, забытую, но до сих пор удобную. В старые, знакомые роли. Рейген не упоминает о предстоящих похоронах и прочем, с ними связанном, а Моб сам не спрашивает — из-за чего кажется, что они с… учителем, как и прежде, просто отправились по просьбе клиента в какую-то дикую глушь. Особенно когда машину приходится остановить возле придорожного магазинчика, чтобы купить кофе начинающему зевать Рейгену и какой-нибудь перекус, продышаться и слегка размять ноги. Глядя на Аратаку, который громко жалуется на скудный выбор и безумные цены, Моб аккуратно напоминает себе, что вообще-то тот только что потерял родственника и наверняка сейчас переживает это внутри себя. Не может не переживать, учитывая, что произошло вчера. К нему в голову приходит и мысль о том, что бывший учитель преувеличенно бодр и громок как раз из-за того, что произошло вчера, — потому что пытается хоть теперь сохранить лицо, потому что не хочет еще больше волновать его, Моба, или лишний раз напрашиваться на сочувствие. Но думать об этом настолько неуютно, что Шигео морщится и встряхивает головой. Рейген, заметив это, замолкает и интересуется, все ли в порядке. У него — вдруг серьезное лицо и печально опущенные уголки губ. Рейген мало говорит о себе, но много спрашивает о Мобе. А потом и просто приказывает развлекать себя разговорами — когда зажигаются фонари, и вокруг больше не остается солнца, и сам Рейген уже отчаянно зевает, глядя на дорогу слезящимися от света глазами. Шигео как-то вдруг понимает, что начинает говорить о том, о чем говорить прежде не мог, о том, что считал слишком личным, неважным или и тем, и другим одновременно. Сначала — о мелочах, потом — о серьезном; сперва — об учебе, затем — вообще обо всем. Мимоходом признавшись в чем-то одном, он уже не может заставить себя замолчать. Тем более, что от этого, кажется, напрямую зависит, доберутся они до родного города Рейгена или нет. Моб рассказывает, что никто в университете не знает о его силах, и это к лучшему: первое время ему часто говорили, что он жутко похож на парня, из-за которого рухнула едва ли не половина Города Специй. Подходили в коридорах, в аудиториях, приглядывались с подозрениями и недоумением. Он рассказывает, что боится, что правда вскроется, и из-за этого до сих пор чувствует себя не в своей тарелке, знакомясь с новыми людьми. Еще он говорит, что не совсем понимает, чем будет заниматься после учебы, и думает о дне выпуска с легким ужасом и сомнениями. Шаткости и подвешенности в его буднях примерно столько же, как и в школе, когда нужно было решать, кем собираешься стать в будущем, — только теперь все еще более серьезно и как-то необратимо. Каждое слово дается ему проще предыдущего. И с каждым словом ему становится спокойней и легче — потому что чем-то подобным он обычно не делится с друзьями, родителями или братом, не желая видеть на их лицах растерянность или бессильное беспокойство. Шигео даже пытается вспомнить, почему в какой-то момент перестал приходить в офис Рейгена просто так, чтобы поделиться новостями, узнать о чужих новостях или какое-то время побыть в привычной компании. Назвать понятную и четкую причину не получается, зато лицо начинает неприятно покалывать от стыда. Рейген, вцепившись в руль, вперившись взглядом в дорогу, сочувствующе мычит и, судя по напряженной гримасе, с трудом удерживает язык за зубами. Вряд ли он считает себя вправе что-то советовать — теперь, когда видит Моба едва ли не реже всех знакомых эсперов. Но Моб, на самом деле, чувствует, что не против получить от него совет — как будто одно только присутствие Аратаки дает ему ощущение опоры под ногами. Знакомое. Ведь тот, как и прежде, выдерживает все, что он говорит, не перебивая, не осуждая, не показывая так или иначе, что это и не проблемы вовсе. В конце концов, после краткой борьбы с собой, Шигео осторожно и даже чуть-чуть застенчиво спрашивает, что его бывший учитель думает обо… ну, всем. Рейген набирает в грудь воздуха так шумно, будто готовился к этому последние полчаса. А машину он в итоге все-таки останавливает — на холме, с которого хорошо видны огни расположившегося в низине незнакомого города. Вокруг нет ничего, кроме абсолютно пустой дороги, темноты и кривых полуголых деревьев; выходя из машины, Аратака не берет с собой ни пальто, ни пиджак, ни шарф. Он намеренно остается в одной рубашке — говорит, что хочет проветриться как следует, чтобы уж точно проснуться. Он с раздражением щипает себя, приплясывает на месте, согревая ладони вырывающимся изо рта паром, — но все равно выглядит так, будто держит глаза открытыми только усилием воли. Мобу, который выбирается подышать скорее за компанию, становится зябко от одного только взгляда на него. А еще Моб ощущает парочку раздраженных призраков неподалеку и спокойно, практично думает, что, если они с… учителем останутся тут надолго, лучше бы этих призраков изгнать — точно пристанут же. Уже почуяли, приближаются. Он некоторое время оглядывается по сторонам, присматриваясь, прислушиваясь, а затем предлагает Рейгену немного поспать — так ехать дальше будет полегче. Но тот отмахивается: добираться осталось всего-ничего, город впереди — как раз нужный город. И вообще они и так задержались, на улице ночь. Не хочется ему заставлять матушку ждать еще дольше. Шигео не видит его лица, зато слышит в голосе новые нотки — звенящее напряжение, мрачное ожидание, наверное, даже горечь. Рейген рассматривает светящиеся впереди здания молча, обнимая себя руками, прижав подбородок к груди. Даже от холода не дрожит. Моб начинает подозревать, что, возможно, они остановились не только и не столько для того, чтобы размяться, — но вслух об этом не говорит. Разве что спрашивает, какая она, мать учителя Рейгена. Тот, хмыкнув, в ответ просто пожимает плечами. Когда они забираются обратно в машину, изрядно замерзший, но все-таки чуть менее сонный Аратака бурчит, что все было бы проще, умей Моб водить. Толку от него точно было бы больше. Шигео, особенно не задумываясь, признается, что давно хотел научиться вождению — пригодится, когда придется искать постоянную работу. Рейген предлагает заняться этим на обратном пути.
Мать Рейгена оказывается не слишком высокой и какой-то, ну, высохшей изнутри женщиной с подкрашенными волосами, собранными в пучок. Ее осанка — само олицетворение строгости, а ее глаза кажутся запавшими, то ли от горя, то ли от усталости. Ее дом — единственный на улице, в окнах которого горит свет. Прежде чем остановиться возле ворот, Рейген медлит и спохватывается в последний момент, из-за чего торможение получается резким — ремень безопасности впивается Мобу в ребра. Аратака еще какое-то время сидит в водительском кресле, вглядываясь в дом, барабаня пальцами по рулю, а Моб не решается его окликать. Ну а потом в дверном проеме появляется женская фигура, кутающаяся в плед, при виде которой Рейген кладет руки на колени. Прихватывает пальцами ткань брюк. Кажется, он с большим удовольствием провел бы остаток ночи в машине — но женщина уже спускается с крыльца, так что у него не остается оправданий для того, чтобы не выходить. Аратака выдыхает, настраиваясь на что-то не очень простое, и непонятным голосом говорит Мобу, что они приехали и им пора. На его лице, до этого нейтрально-рассеянном, вдруг появляется слегка искусственная, будто приклеенная улыбка; если бы Моб не видел такого раньше, то, наверное, решил бы, что у бывшего учителя не все дома. С этой улыбкой Аратака и выходит из машины — машет рукой, приветствует матушку так непринужденно, будто они не виделись с прошлых выходных. Моб выбирается из машины тоже, с удовольствием разминая затекшие ноги, — и тут же начинает чувствовать себя резко лишним. Мать Рейгена, губы которой уже сложились в тонкую бледную полоску, переводит взгляд с лица сына на лицо Шигео, вглядывается в лицо Шигео колко и удивленно — словно просверливает взглядом, отчего тот сразу вспоминает о младшей школе и строгих учительницах. Она часто моргает и выглядит выбитой из колеи — разговор с Рейгеном, который должен быть состояться прямо здесь и сейчас, сорван. Моб снова не вписался атмосферу, а в некотором плане и вовсе все испортил. Но не сказать, чтобы его это очень сильно расстраивало. Еще до того, как Рейген успевает его представить, Моб здоровается и дружелюбно представляется сам — называет себя учеником и помощником Рейгена Аратаки (не обращая внимания на то, что приклеенная улыбка Рейгена из-за этого становится еще более приклеенной). Впрочем, Рейген сходу подхватывает его полуправду: говорит, что Шигео — толковый парень, который выручал его много раз, а им тут определенно пригодится лишняя пара рук. Мать Рейгена все еще сердито кусает губы, словно внутри нее что-то ворчит и клокочет, однако кивает и приглашает обоих внутрь. Рейген пропускает Моба вперед себя; уже в дверях Моб чувствует, как тот на миг благодарно касается его спины. Почти во всех комнатах в доме родителей Рейгена горит свет. На стенах, на шкафчиках — гора памятных мелочей, сувениров и прочего. В других обстоятельствах Шигео бы вертел головой по сторонам, желая больше узнать о месте, где вырос учитель, желая понять, что сделало Рейгена — Рейгеном, но сегодня он чувствует себя слишком уставшим для чего-то подобного. (К тому же, проходя мимо закутка с семейными фотографиями, Шигео видит лишь фото мужчины и женщины от юности и до старости, после чего перестает смотреть слишком внимательно.) Рейген устал сильнее него, но все же касается на ходу пальцами всего подряд: стен, мебели, дверных косяков. Наблюдать за этим едва ли не больнее, чем дорисовывать в голове недостающие фотографии. Для сна им отводят, судя по преувеличенно радостному возгласу Рейгена, его бывшую комнату на втором этаже. Теперь это обычная гостевая, и ничего не напоминает о том времени, когда у комнаты был хозяин. Зато здесь достаточно просторно, чтобы можно было разместить дополнительный футон, и еще здесь есть крытый балкон, через который внутрь заглядывает круглая желтая луна. Пока Моб раскладывает вещи, Рейген уходит, чтобы добыть еды; по возвращении с его лица пропадает улыбка, да и вообще пропадает все, кроме глубоких теней под глазами. Вероятно, между ним и его матушкой к этому моменту успевает состояться какая-то часть разговора — но это не мешает ему вновь примерить роль наставника и заставить Шигео поужинать, пусть ему того и не сильно хочется. Заснуть получается не сразу. Моб ворочается с бока на бок и никак не может найти удобную позу — хотя, на самом деле, сон не идет скорее из-за того, что он прокручивает в голове события последних двух дней, не верит, что все изменилось так сильно, и также не верит в то, где в конце концов оказался. И с кем. Моб прислушивается к звукам чужого дома и отстраненно думает, что находится очень далеко от дома своего, — но не испытывает по этому поводу беспокойства. Он ведь с учителем — сам так сказал. Он — на подхвате, а за все остальное отвечает Рейген. В том, чтобы сопровождать его, помогать ему, снова быть откровенным с ним, есть что-то… надежное. Беззаботно-привычное. Впрочем, Рейген тоже не спит — когда глаза Моба привыкают к темноте, он видит, что тот, натянув одеяло до подбородка, смотрит в потолок. А почувствовав на себе взгляд Моба, хмыкает и делает неопределенный жест рукой в воздухе — сообщает, что никогда не думал, что когда-нибудь вернется сюда. И уж тем более не думал, что притащит еще кого-нибудь в это не-самое-лучшее-на-земле-место. В его голосе — скепсис, отложенное удивление и смех, так что Моб тоже фыркает в подушку, но тихо, чтобы никого не побеспокоить. Когда его глаза все-таки слипаются, Рейген все еще глядит в потолок. Однако именно Рейген и расталкивает его утром — Моб кое-как продирает глаза и понимает, что нависающий над ним учитель уже успел одеться и даже нацепить черный галстук, а он этого даже не услышал. На часах — ранняя рань, смотреть страшно; подозрительно не сонный Рейген говорит, что им предстоит переделать кучу работы, а на кухне уже ждет завтрак, и лучше бы им пойти туда вместе, чтобы не раздражать его мать лишний раз. Этот завтрак Моб потом будет вспоминать как один из самых напряженных в своей биографии. И одновременно — как один из самых печальных: пока Рейген, активно жестикулируя, нахваливает еду, Моб торопливо жует и задается вопросом, умеет ли хозяйка дома улыбаться и делала ли она это хоть раз в своей жизни. Она отлично готовит, но обходительна до автоматичности; она говорит сухо и сжато и с неодобрением косится на руки Рейгена, которые постоянно находятся в движении. На остального Рейгена через стол она косится скорее оценивающе, разглядывает тайком — и делает это каждый раз, когда тот смотрит в другую сторону или в тарелку. Даже когда он сообщает, что сейчас уедет на несколько часов, чтобы утрясти всякие внешние формальности похорон, выражение ее лица не становится более теплым. Зато внутри Моба что-то сжимается и ухает вниз. Рейген говорит, что все, кто придут на прощание, чуть позже переместятся сюда, и нужно подготовить дом к этому моменту. Он не озвучивает просьбу, и вообще его голос становится все более виноватым, но Шигео — не без содрогания — сам предлагает остаться тут. Наедине с пронзающим взглядом матушки Рейгена, которая этому предложению не то чтобы очень рада и не то чтобы очень не рада. Аратака кивает, будто не ждал иного, — но, когда женщина отворачивается, одними губами шепчет Мобу крепиться. Вскоре, набросив черный пиджак, он уже садится в машину. Проводив его взглядом из окна, Моб жалеет, что никогда не ходил в клуб развития харизмы или чего-то подобного. Потому что собственной харизмы ему не хватает критически — тогда, когда он бродит из комнаты в комнату, исполняя просьбы матушки Рейгена. Которая ненавязчиво следует за ним: когда он переставляет мебель, или помогает с готовкой, или пытается пересчитать столовые приборы, что на сонную голову получается так себе. Она постоянно находится рядом худой, строгой и молчаливой тенью, наблюдая, отвешивая редкие комментарии; если Моб не видит ее краем глаза, ему достаточно просто оглянуться по сторонам. Пару раз он замечает, что губы у нее кривятся так, будто она собирается что-то спросить, — но тут же снова складываются в знакомую бледную полоску. Сердитую. Гордую. Моб начинает понимать чуть-чуть больше об учителе, улыбается своим мыслям и в итоге болтает сам. Хвалит дом, в основном, — все эти аккуратные, без единой пылинки, комнаты, где всё на своих местах, где всё поддерживает всё и всё страшно трогать пальцами, чтобы не нарушить порядок. (В который ну вообще не вписывается суетливый Рейген. И Моб со своей привычкой натыкаться на вещи не вписывается тоже.) А потом, как бы невзначай, но на всякий случай отвернувшись, он нахваливает и своего учителя — рассказывает, как матушке Рейгена повезло с ним, сколь многим людям Рейген помог и как он, Моб, благодарен ему за наставничество и многое прочее. Конечно, он не упоминает об эсперских силах, эсперских организациях и злых духах, а еще, возможно, приукрашивает некоторые моменты. Слегка. Но что-то подсказывает ему, что для стоящей позади женщины важно не столько то, кто такой Рейген, сколько то, что о нем говорят, — так что небольшая ложь будет лишь во благо. Моб замолкает, когда слышит за спиной шум: это хозяйка дома излишне громко опускает на стол вазу с фруктами. Он впервые видит на ее лице такие живые эмоции — кажется, что из-за волнения она даже теряет несколько лет и часть морщин. Мать Рейгена просит Шигео рассказать больше об ее сыне.
Моб опасается, что с отцом учителя не все будет гладко, что что-то пойдет не так или дома, или во время церемоний вовне, и потому постоянно держится начеку. Он искренне считает, что все семейные… недоразумения не могли не оставить след — и уж точно должны были оставить после себя хоть какие-то сожаления, а где сожаления, там и призраки. Иногда злые, иногда просто раздраженные или обиженные. Иногда их можно уговорить уйти, пообещав передать пару слов близким, а иногда от них приходится избавляться силой. (Чего Мобу делать очень не хочется, но и к этому он готов тоже.) В общем, Моб ждет. И Рейген ждет. Моб понимает это по тому, как тот периодически косится на него, вопросительно вглядывается в его лицо, сверяется с ним, словно с какими-нибудь часами. По тому, как Рейген ищуще оглядывается по сторонам — и даже в самый ответственный момент смотрит куда угодно, но не на урну с прахом, будто его глаза отчаянно пытаются увидеть что-то куда более важное. Ну, или просто не желают видеть то, что видят. Но ничего сверхъестественного не происходит. Шигео замечает нескольких призраков среди могил, однако они совсем слабые и никак не связаны с присутствующими людьми, а потому не подходят близко и не доставляют проблем. Нужный призрак не появился и вряд ли уже появится; Шигео не знает, как рассказать об этом Рейгену, и ему становится как-то тягостно. Благо, времени на разговоры у них нет: Рейген занимается той церемониальной частью, которая от него требуется, а Моб сопровождает гостей и подхватывает то, на что у учителя не хватает рук. Шигео не знает, каким человеком был отец учителя, и не уверен, что хочет знать. Он ощущает чужое горе и видит печаль на лицах присутствующих, но относится к ней отстраненно: все-таки он с раннего детства был причастен к чему-то подобному и перевидал достаточно трагичных историй, чтобы не допускать их до сердца. Честно говоря, его не особо заботят переживания гостей — но беспокоит гримаса непроницаемого дружелюбия, застывшая на лице Рейгена. Маска бесконечно-уверенного-в-себе хозяина сомнительного агентства, которого не трогают шепотки и косые взгляды, у которого все под контролем даже сейчас. Моб решает на всякий случай держаться поближе — и искренне радуется, когда Аратака в какой-то момент перестает выглядеть круто и начинает ворчать на него за плохо выглаженную рубашку. Благо, церемонии вскоре заканчиваются и все садятся в машины, чтобы перебраться в дом матушки Рейгена. Только теперь Шигео получает возможность рассмотреть дом как следует и заметить, что снаружи он такой же ухоженный, как и внутри. Ему на какое-то время становится грустно — такое количество людей за раз определенно может что-то затоптать или ненароком испортить, так что к своим обязанностям помощника он относится со всем вниманием. Ну а когда все налаживается, когда все занимают свои места и начинают разговаривать друг с другом, вспоминая хозяина дома, сочувствуя хозяйке, Моб ощущает себя лишним и, взяв пальто, незаметно уходит на улицу. Решает отсидеться на крыльце, подставляя лицо последнему в этом году теплу и просто радуясь тишине. Рейген выходит вслед за ним. Садится рядом на ту же ступеньку, вытягивая ноги в пыльных ботинках, и передает Мобу несколько сложенных друг на друга бутербродов — а на незаданный вопрос отвечает, что ему больше нечего делать внутри. Все формальности соблюдены, а тем, кто в доме, будет только удобнее сплетничать о нем в его отсутствие. Моб неловко ухмыляется, не зная, как реагировать на такие новости — все же это, как и многое прочее за последние дни, звучит довольно печально, — но беззаботный тон Рейгена успокаивает и его тоже. Моб с радостью принимается за бутерброды, да и компанию Аратаки тоже встречает с радостью. Сегодня вокруг было слишком много незнакомых лиц, и спокойно пожевать что-то в хорошей компании — самое то, чтобы прийти в себя, и даже не скажешь, кому из них это сейчас нужно больше. По каким-то причинам Моб решает, что настал подходящий момент, чтобы рассказать учителю об его отце. О том, что тот не решил… задержаться. О том, что у него не было никаких сожалений, даже если у самого Рейгена они были. Может, это жестоко, но это правда, а Шигео не хочет врать о таких вещах — и пусть, что чтобы признаться, ему приходится сначала собраться с духом. Аратака молча кивает, не переставая жевать, даже глазом не ведет, и Шигео с замиранием сердца гадает, разочарован он или просто спокоен. Однако, закончив с бутербродом, Рейген сыто выдыхает и усмехается каким-то своим мыслям; говорит с раздражением и язвительностью, что старик всегда был жутко упертым, поэтому ничего другого он в общем-то и не ждал. А дальше он поднимается на ноги, отряхивая полы пальто в несколько собачьей манере, протягивает руку Мобу и предлагает пройтись. Они гуляют по родному городу Рейгена, по всем этим прямым и залитым светом улицам, до темноты и чуть дольше. Пытаясь потратить остаток дня с пользой и увидеть как можно больше, они даже доходят до старой школы Рейгена и находят места пары его прежних работ. А потом Рейген угощает Моба ужином.
3— Да она от тебя в восторге, — с порога, едва прикрыв за собой дверь, объявляет Рейген. С недоверием и подозрением — но больше все-таки с радостью. На растянувшегося на футоне Моба он смотрит сверху-вниз, заломив бровь: — Ты чего ей наговорил? Он приходит в комнату сильно после того, как они оба, вернувшись с прогулки, помогают хозяйке дома прибраться на первом этаже. Когда они уже заканчивают с уборкой, Моб слышит, как та окликает Рейгена, отзывает в сторону, — и Мобу хватает сообразительности, чтобы тихо удалиться наверх. Не то чтобы он особенно ждет, что эти двое до чего-нибудь договорятся: то, что длилось годами, не решить одним лишь коротким визитом. Однако он точно слышал в голосе матушки Рейгена не звенящий холод, а неуверенность, да и из кухни терпко пахло заваренным чаем, — и эти обстоятельства внушают ему надежду на изменения. Надежду дает и то, что его учитель после разговора не пялится в стену пустыми глазами, а возвращается вполне довольным и что-то насвистывает себе под нос. Шигео снова поражается тому, сколько же в Рейгене энергии: сам он после долгого дня едва чувствует ноги. Его сил хватило только на то, чтобы, переодевшись, бухнуться на футон и какое-то время просто лежать без движений, а потом взять в руки телефон и связаться с дорогой Цубоми. До прихода Рейгена он успевает рассказать ей, что все прошло хорошо; после прихода Рейгена — обещает свое скорое возвращение. Отъезд в Город Специй и правда запланирован на утро, так что Моб уже начинает осторожно строить планы на следующий вечер. Беспокойство Цубоми, ее ответы, ожидание встречи с ней поднимают ему настроение — и, видимо, он выглядит уж слишком довольным с этим своим телефоном в руках, раз Рейген спрашивает, с кем он там переписывается. Между делом спрашивает, пока переодевается, будто ему не слишком-то интересно. Моб колеблется, прежде чем ответить, а потом колеблется снова, но говорит правду — и тут же начинает чувствовать себя немного глупо, потому что Рейген никак не комментирует его слова и только сосредоточенно пыхтит, натягивая пижаму. Мобу даже приходит в голову, что учитель и так обо всем знал, услышал от того же вездесущего Экубо, например. Так что его признание не имело ни смысла, ни веса и вообще было скорее лишним: все шло хорошо и без упоминаний чего-то настолько личного. Благо, в тот момент, когда он чуть похолодевшими пальцами убирает телефон, Рейген складывает руки на груди и обиженно говорит, что, вообще-то, Шигео мог бы и раньше обо всем рассказать. Как-никак, Рейген за него со школы болел, много лет болел. Обида в его голосе не слишком серьезная, напускная — видно, и правда знал, — но глаза, несмотря на все события этого дня, смеются. Моб почему-то краснеет и думает, что на обратном пути в Город Специй ему не отделаться от расспросов. Тем не менее, он заставляет себя сначала сесть на футоне, а потом встать и присоединиться к Рейгену, когда тот уходит на балкон. Шигео не может до конца объяснить себе, зачем, разве что в его памяти лениво барахтаются воспоминания о всех тех вылазках, которые они с Аратакой совершали по просьбе клиентов и во время которых вынужденно ночевали в одном номере, встречая вечера вместе, разговаривая перед сном о всякой ерунде. Рейген к этому моменту уже успевает открыть окно, в его руке — сигаретная пачка. На Моба он оборачивается с легкой паникой и руку тут же опускает в растерянности. Ну а Моб просто встает рядом, опираясь руками о подоконник, и ждет, что же будет дальше. Не без некоторого веселья, надо сказать. Рейген убирает сигареты. Рейген достает сигареты. Рейген прижимает сигареты к бедру так, будто ищет в пижаме карман. Но в конце концов, состроив в адрес Шигео осуждающую гримасу, принимает какое-то решение и почти уверенно извлекает из открытой пачки одну сигарету. Моб, глядя на это, тоже тянется к пачке. Скорее ради шутки, а не из подлинного желания узнать, что же такое особенное учитель находит в курении. Но у него ничего не выходит: Рейген издает вопль раненого животного (только шепотом, чтобы не беспокоить мать), выпучивает глаза и отдергивает руку вверх (не учитывая, что Моб, вообще-то, может достать и дотуда). Следующие несколько минут он читает Шигео нотации о том, что ему подобную гадость пробовать рано, а если он собирается попробовать, то пусть делает это в его, Рейгена, отсутствие, а лучше — пусть вообще не делает, ибо еще только этого не хватало. Правда, сам он все время напряженно курит в окно и не видит в своих действиях никаких противоречий. Все вместе это выглядит так… по-рейгеновски, что Моб не может удержаться от улыбки — а потом и просто смеется под аккомпанемент чужого ворчания. Впервые за несколько дней — искренне, с облегчением, подводящим итог всему их общему делу. На него находит давно забытое ощущение хорошо выполненной работы, и Моб ему рад — да так, что отвлекается и упускает момент, когда Аратака протягивает к нему свободную руку. Рейген говорит, что Шигео вырос хорошим парнем. Непонятно как-то говорит, и с печалью, и с удовлетворением, то ли хвалит, а то ли констатирует факт. Рейген ерошит его волосы таким же движением, как и много лет назад, — разве что теперь ему приходится немного тянуться. Но Моб не против и даже слегка наклоняет голову, прижимая подбородок к груди, скрывая за этим смущение и радость от прикосновения и похвалы.
Обратный путь запоминается ему плохо. В основном потому, что возвращаются они днем и Рейген не пытается заснуть каждый раз, когда Шигео перестает говорить. А значит, можно просто бездумно рассматривать то, что за окнами, — и ведь посмотреть есть на что, пейзажи в желтых и красных тонах навевают ощущение легкости и покоя. Как будто позади осталось сброшенным нечто темное, тяжелое и неудобное. Да и необходимости останавливаться у придорожных магазинов нет: мать Рейгена настаивает, чтобы они взяли с собой в дорогу кое-какую еду. Завернутые в несколько полотенец запасы приходятся кстати — Рейген и Моб разделываются с ними, остановившись в какой-то горной цветастой глуши. Тогда-то, на приличном расстоянии от всех городов, Рейген и предлагает Мобу сесть за руль. По этой причине из памяти Моба напрочь стирается часть пути: задумываясь о ней, он помнит лишь то, как у него дрожали пальцы, заходилось сердце и что-то болезненно колотилось в горле. Его продолжает трясти даже после того, как он возвращается в пассажирское кресло; Рейген, чья рука все время сжимала его плечо, предлагает как-нибудь попробовать снова. Рейген подбадривает его, говорит, что все было не так уж плохо, — и что-то внутри Шигео отчаянно верит учителю, несмотря на первоначальное желание больше никогда в жизни не приближаться к машинам. Аратака подбрасывает его до самого общежития и, припарковавшись, с интересом оглядывается по сторонам. Это — финальная точка их путешествия, и Моб перекладывает набитый рюкзак с задних сидений к себе на колени и уже готовится прощаться (удерживая в голове мысль, что надо бы зайти в агентство, как только появится время). В этот момент Рейген называет его по имени, собираясь сказать что-то еще, но — непреднамеренно — делая паузу. Выражение его лица настораживает: как будто что-то снова пошло не так, как будто Рейген борется со всем, что из себя представляет. Касается лба, трет рукой лицо, вздыхает, цыкает. Даже у Моба от этого что-то болезненно скручивается в желудке. Рейген просит его почаще приходить в "Консультации по духам и прочему" — и приходить вообще, без повода, без приглашения. Произнести это ему едва ли не так же сложно, как, стоя в центре разрушенного города, признаться, что у него нет, да и не было никогда экстрасенсорных сил. Противный жуткий узел в желудке Моба развязывается. Моб обещает приходить.
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Снова ругаю себя за то, что не хочу укореняться тут. На этот раз накрыло из-за того, что несколько знакомых из компании подали на ВНЖ или даже его получили, а потом собираются чуть ли не гражданство грузинское получать — после нескольких лет продления ВНЖ. Ну и вообще планируют как можно дольше оставаться в Грузии, в России ж плохо и небезопасно. Я понимаю, что придется пробыть в Тбилиси еще год как минимум, а что будет дальше, неясно, и этот ВНЖ тоже мог бы пригодиться... но нет.
Во мне все реально протестует при этой мысли) Не хочу сталкиваться с великим грузинским рандомом при получении ВНЖ, не хочу потом ловить помогаек у Дома Юстиции, которые будут прописывать тебя в какой-нибудь несуществующей горной деревне. Не хочу связывать себя с этим местом какими-то серьезными документами. Да и вообще не хочу оставаться тут надолго. Я же даже грузинский учить бросила, несмотря на купленный курс, потому что вкладываю в язык весь пережитый негатив и фигово себя чувствую в итоге. Понимаю, что это у меня такой себе опыт, но то же раздолбайство во всех сферах — признанный факт. (Да из последнего: подозреваю, что, когда заезжала в квартиру, мне дали неправильные реквизиты для оплаты газа. И выяснилось это только в октябре, эксперимент буду ставить до ноября.) Здесь очень много такого, с чем мне тяжело мириться, я устаю от языкового барьера и изоляции, которая возникает из-за него. У меня уже глаз дергается от одного только слова "Грузия", ну в целом чувствую, что — против воли — вырабатывается какое-то отвращение...
Ладно, это все эмоции, конечно, но куда ныть, если не в дневник)
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
"И было еще кое-что: он писатель, а значит, выдумщик. Тэд еще не встречал ни одного литератора — включая себя самого, — который знал бы, почему делает что бы то ни было. Иногда ему казалось, что непреодолимая тяга сочинять вымышленные миры — это не более чем баррикада против растерянности, может быть, даже безумия."
"В нем два человека, и ВСЕГДА было два человека. Наверное, так и бывает с теми, кто зарабатывает на жизнь, создавая вымышленные истории. В каждом из них живут два человека. Один существует в нормальном мире... а другой создает свои собственные миры. Их всегда двое. Как минимум двое."
"Но писатели ПРИГЛАШАЮТ призраки, это вполне возможно; наряду с актерами и художниками, они, наверное, единственно приемлемые в сегодняшней жизни медиумы. Они создают миры, которые никогда не существовали, населяют их людьми, никогда не жившими, а затем приглашают нас присоединиться к ним в их фантазиях. И мы так и делаем. Да. Мы ПЛАТИМ, чтобы делать это."
С. Кинг, "Темная половина".
Лучшая книга о творчестве, которая на самом деле не о творчестве, но все-таки о творчестве) Похожие ощущения у меня вызывала разве что тоже кинговская "Дьюма-Ки", только та — о художниках.
И еще после "Темной половины" я, как и когда-то в университете, не могу спокойно смотреть на воробьев.
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Апд, и еще одна мобовская игра от того же автора, только теперь с закосом под хоррор. Длится полчаса, и это только пролог к событиям. Игра на холде, вряд ли будет когда-нибудь доделана… отчего я теперь страдаююююю!
Хорошая получилась игрушка, с хорошей атмосферой. По ощущениям — качественный такой хоррор-фанфик, где внимание уделяется и взаимодействию персонажей, и описаниям локаций, и самой истории. Музыка в тему. Картинка мне тоже понравилась — автор круто рисует, радовал почти каждый новый "кадр".
Блин, вот лучше б эту игру до ума довели, а не ту отоме) Или хоть где-то опубликовали пересказ планируемого сюжета. Искренне интересно, чем должна закончиться история. Скачать можно здесь.
***
Чем только ни займешься под температурой. Я, например, потыкала демку отоме-игры по Мобу — профиль автора настойчиво рекомендовали в Инсте. И не прогадала, мне понравилось)
Демка коротенькая, минут на двадцать, но даже так видно, с какой любовью автор относится к персонажам и фонам. И атмосфера — как из аниме/манги, в диалоги прям верится. И юмор — именно тот. Буду наблюдать за проектом, вдруг однажды выйдет полная версия.
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Засыпала вчера здоровой и с планами на выходные. Проснулась в семь утра от боли в горле — при том, что простужаться было негде, да и с людьми в последние пару дней не контактировала.
В прошлом году так же резко и ни с чего начинался ковид, а в Грузии сейчас подъем этого дела. Страшна( Гипотетически, я знаю, как лечиться, и умею делать уколы. Но как же не хочется...
"не стучи головой по батарее — не за тем тебя снабдили головой"
Грузия внезапна и непредсказуема. В сегодняшнем походе встретила хозяина/создателя сайта render.ru, а он вспомнил статьи, которые публиковались от имени моей старой компании. Статьи, которые редачила я
И еще внезапно заобщалась с одним из походных ребят: обсуждали Пратчетта, Кинга, старые игры, ролики от GreenGrass и вот это все. Но порадовало другое. Выходишь такой в поход с грязной головой (потому что все равно мыть, ведь провоняешься костром), пахнешь фиг пойми чем после нескольких часов в пути, при всех вытаскиваешь за хвост из норы желтопузика, потому что "вы не понимаете, это прикольная безногая ящерица!", — а тебе все равно подают руку при крутых спусках, подгоняют палку-опору и угощают физалисом. Это все не пойдет дальше, потому что у кое-кого тараканы размером с гору, но все ж я благодарна этому парню) Такие мелочи, вроде, а все равно делают настроение.